О`Санчес - Кромешник. Книга 2

– Абстрактно – да. А конкретно – пока не очень.

– Держи конкретику. Я отношусь к тебе гораздо лучше, чем к… Ну, одному из Гнедых, например. И ты это знаешь, как я заметил. Но это вовсе не значит, что я прощу тебе любой косяк. И если ты будешь это понимать, то и вероятность косяка уменьшится, и я для тебя буду менее неприятен, как это ни парадоксально. Все, вали. На досуге додумаешь…

Ржавые… Все эти годы Гек терпеливо ждал и все-таки дождался удобной ситуации. Новые времена меняли мир по обе стороны решётки, подстраивая под себя людей, их обычаи и законы. Экономика страны Бабилон, визжа и скрипя на каждом околодворцовом повороте, тем не менее набирала ход. Несмотря на все усилия чиновничье-генеральской когорты, стоящей у руля, жизнь брала своё: стало больше свободы в делах, контактов с остальной цивилизацией, реальных денег на руках у населения. Золотой дождь просыпался и на гангстерские группировки, и на деловых людей, и на чиновников. Хватило даже на формирование так называемого среднего класса. Урочий мир поначалу прошёл мимо новых веяний, грабя и воруя по прежним образцам, но ветры перемен достали и этот заповедник былого. Все чаще в места заключения попадали уголовники новой формации – гангстера. Денег у них было полно, амбиции хлестали через край, привычка решать дело быстро и с кровью никуда не делась – пошли конфликты и разборки. Первыми сориентировались скуржавые, где таской, а где лаской подгребая к себе новых мальчиков. И сразу это почувствовалось: их позиции укрепились на воле и на зонах. Правда, благодаря усилиям Кромешника благополучие их оказалось непрочным: рассыпались крупнейшие скуржавые бастионы – 26-й спец и «Аргентина», да и в других местах рвакля пошла весьма резво и не в пользу скуржавых, но их опыт был замечен и перенят доминирующей уголовной пробой страны – золотыми, или, как их обычно называли, – ржавыми. Все чаще крупные гангстерские шайки на воле попадали под протекторат ржавых урок, исправно отстёгивая им «на общак» долю прибылей. А это были весьма крупные суммы, налётами таких не заработать и в трамвае не украсть. Урки – тоже люди, кому не хочется гулять по кабакам на размер души, не глядя в прейскуранты, раскатывать в роскошных лимузинах с шикарными шлюхами, снимать дорогие номера в гостиницах на любых курортах планеты? И многие ржавые не удержались от соблазна – зажили широко и с песнями. Уже прошли в крупных городах локальные сходняки, где урки сами себе разрешили иметь семью и собственность, в виде домов, автомобилей и долевого участия в фирмах. Появились и «недоспелки», богатые гангстера-уголовники, возведённые в «пробу» без соответствующего горнила в виде многолетних отсидок и зонных битв за авторитет.

Но за колючей проволокой все ещё царила старая урочья генерация, которой вовсе не были по душе нравы новых ребятишек и их привязанность к большим деньгам и сытной жизни. Назревал раскол, где одни урки с презрением относились к образу действий других. Именно этой ситуацией Гек и воспользовался. Правильные урки Сюзеренского централа сообща пустили на зоны маляву, в которой жёстко осудили недоспелков и тех, кто, видимо за большие «бабки», давал им рекомендации. Обновлённые же, к этому времени набравшие множество влиятельных сторонников, издали контрмаляву, в которой ставили под сомнение дееспособность авторитетнейших, но оторванных от действительности урок старого образца… Гек разослал по зонам свою.

«…а в нашем Доме порядки должны быть одни для всех. Благо арестантское должно помогать людям, а не б…м обоих полов. Дельфинчика знаю не понаслышке и его суждениям верю. И Слон и Лунь – только хорошее могу о них сказать, поскольку их понятия правильны, без гнили. А что касается деятелей типа Амазоны, Торча, Полуторного Фила – я таких урок не знаю и их язычки для меня – звук пустой. Баклажан, отсидевший два года за хулиганку, – это ещё не урка, нет. И в наших краях, и на воле никто ещё не слыхивал, что доброго сделали они для Дома, кого они обогрели и кому помогли. Пусть поднимутся к нам да покажут себя, чем они от скуржавых или от меди отличаются, тогда и поговорим. А обывателей пугать, да газетчикам позировать – любой дурак сумеет.

Бродягам на Крытую Маму персональный привет.

Слово Кромешника хоть и не поставило точку в идеологическом споре, но обеспечило значительный перевес уркам старого зонного уклада, что те не понимать не могли. Кое-кто из них пытался все же поставить вопрос о последнем Ван – де, мол, надо вызвать его на правилку, да пусть объяснится и докажет, да ещё надо посмотреть, какой он там Ван… Но это так, вяло и для понта: любой урка знал, что неподсуден, пока ему не «предъявят» его товарищи и не докажут это на сходняке, в присутствии всех. А за Лареем никто не знал никаких огрехов, только фантастические небыли, а главное – былины во славу арестантского мира. И на сходняк его не имеют права вызывать, поскольку он – другой пробы, причём высшей. А он, в свою очередь, имеет право не отвечать на их предъявы, но не имеет права голоса на их сходняках, хотя присутствовать и советовать может, если общество разрешит. И новые правила он устанавливать не может, поскольку не бывает сходки из одного человека, а других Ванов нет на белом свете, и новые не появятся. Зато он может оспорить и не признать эдикты ржавой сходки, поскольку его сан даёт ему пожизненное право и обязанность – хранить, толковать и держать в чистоте заветы арестантского мира, сформированные многими поколениями сидельцев страны Бабилон.

Теоретически можно было бы объявить его самозванцем, но позориться подобной гнилухой, а вдобавок ссориться с признавшими его Дельфинчиком, Лунём, Ширкой и другими столпами уголовного мира, стариками и молодёжью, не говоря уже о самом Кромешнике и его людях – желающих не нашлось.

Кстати, в ту же пору он встретился и навсегда попрощался с Чомбе. Ему пришлось для этого побывать в межзонной больничке, где Чомбе в свои сорок неполных лет умирал от туберкулёза. Гек организовал для него и себя отдельную палату и ночью открылся ему. Полуслепой Чомбе все не мог поверить, что сказочный Кромешник и Гек-Малёк – это одно и то же, долго трогал лицо Гека, а потом тихо заплакал… Проговорили всю ночь. Наутро Чомбе попил через силу чаю, обнял Гека и попросил оставить его одного: «…сам уйду, что мучиться. Не хочу, чтобы кто-то видел, да и псам на тебя зацепки не будет…». Гек в последний раз стиснул друга за худые плечи и отчалил. В тот же вечер Чомбе вскрыл себе вены на руках и ногах. Последствий ни для кого не было – все равно он был сактирован подчистую и не принадлежал в тот момент ни одному земному ведомству. Но дело своё он сделал: перед смертью послал маляву, в которой также признавал и поддерживал Ларея. А его голос очень много значил для правильных урок.

Потребность в мирном сосуществовании и взаимодействии, таким образом, становилась неизбежной, оставалось только выработать соответствующие правила, но и этого не понадобилось: де-факто они уже сложились и не противоречили арестантскому уложению и законам обеих проб.

Так уж случилось, что невероятные легенды о последнем Ване получили ещё одно подтверждение. Причиной послужило принятое когда-то Геком лицо Джеза Тинера и архивы, им же захваченные во время побега и осевшие в секретном логове Ванов. Ржавые решили снять своё проклятие, распечатать «Эльдорадо», послав для этой цели одного из своих старейшин, Ричи Самоеда. Эту кликуху он получил за то, что в молодости, сидя на той, ещё «доатомной» зоне, проиграл в карты левое ухо, сам его отрезал и якобы съел. (На самом деле он закопал его недалеко от колючки за бараком, похоронил, так сказать, но неизвестно кем пущенная шутка прижилась, и Ричи уже никому ничего не мог доказать. А ведь его и прихватили той ночью, сразу после «похорон», и ухо злополучное нашли, иначе тянуть бы ему три добавочных года за попытку к побегу, но тщетно – съел он своё ухо и погоняло поменял: был Дымок, а стал Самоед. С этой кличкой его и в пробу возвели.)

Ричи прибыл не один, с ним вместе причалили к берегу «Эльдорадо» ещё трое полноправных ржавых урок, а с ними пристяжь, четверо подающих надежды нетаков. Кроме Самоеда, все они были молоды, от двадцати с небольшим до тридцати, в то время как Самоед давно уже разменял седьмой десяток. Он был не по-стариковски шустр и отличался цепким и жестоким умом. Миновали те времена, когда он сам махал пером в кровавых разборках, но и сегодня по его слову на правильных зонах молодёжь вершила суд и расправу. Теперь же он без робости и с большим интересом ждал встречи с Лареем-Кромешником: слишком много о нем болтают, так ли он хорош будет при ознакомительном базаре с ним, с Ричи Самоедом, который протоптал все зоны и этапы великой Родины и повидал на своём веку не меньше самого Дельфинчика? В плохом раскладе можно, конечно, и в вечную мерзлоту нырнуть от щедрот Кромешника, но Ричи почти привык к смерти – уж очень часто он видел её рядом. Ребят жалко, но на то и риск – урки все-таки, не фраты укропные. Остальные побаивались предстоящего рандеву, хотя виду, понятное дело, не подавали.